Не претендуя настоящей статьей на полное освещение темы положения политзаключенных в современной России, хотелось бы выделить ряд проблем и аспектов, до сих пор не исследованных или не рассматриваемых, как отдельные самостоятельные явления. Новая волна политзаключенных в России появилась именно в тот период, когда лозунг «свобода политзаключенным», казалось бы, был полностью реализован. При этом вопрос о том, что делать с борцами с властью, которые пошли по пути реальных действий, а не демагогических лозунгов и бесконечных манифестаций, был абсолютно проигнорирован правозащитным сообществом. Вчерашние борцы с советской властью упорно не хотели признавать равными себе по статусу борцов с властью, которые называли себя либералами и демократами.
С другой стороны, сама социально политическая ситуация подталкивала наиболее оппозиционно настроенных молодых людей к акциям прямого действия, воспринимаемых властями, как террористические. Любая иная форма политического процесса оказывалась бессмысленной и нерезультативной. Легальные выборы, митинги, манифестации и деятельность официальных оппозиционных партий, вообще представляли собой «выпускание пара протестных настроений», а более радикальные – забастовки, перекрытие дорог и т.д. в условиях экономического спада 90-х не могли оказать влияния на социальную ситуацию в стране.

Именно то, что достаточно произвести небольшой хлопок и об этом будет знать вся страна, а любые иные действия потонут в тени неизвестности, побудило первого человека, обвиненного в терроризме в России Андрея Соколова для проведения символического акта – взрыва пустого надгробия Николаю II на Ваганьковском кладбище в 1997г.

Это дело стало показательным не только как первое в обвинении в терроризме, но и как показательное для явления «бутафорского терроризма». При «бутафорском терроризме» объектом атаки выступает не общественный деятель и не какой-либо административный или экономически значимый объект, а символ. Соответственно,  «террористическая атака» на него имеет исключительно символический характер. От взрыва, произведенного Соколовым, у пустого надгробия образовался скол, размером не более 50 см., последовавшее за делом Соколова, дело НРА (новая революционная альтернатива) вообще стало образцом бутафорского терроризма: взрывы памятников Николаю II в с. Тайнинском и Подольске, не причинившие никакого вреда хлопушки у здания военного суда, военкоматов, военной прокуратуры, и официальных «вертикальных» профсоюзов, наконец, венцом «бутафорского терроризма» стал взрыв приемной ФСБ на Кузнецком мосту, произведенный  в защиту уже арестованных политзаключенных.

Показательно, что в ответ на акции «бутафорского терроризма» власти отвечали вполне реальными репрессиями. Андрею Соколову за скол в 50 см. грозило 20 лет лишения свободы, и перед тем, как суд окончательно снял с него обвинение в терроризме, отпустив на волю, он уже просидел в тюрьме около 3 лет. Девушки, участники НРА (в европейской левой традиции участниками «террористических» организаций оказались в основном девушки) получили реальные и серьезные сроки заключения, одна из них, Ольга Невская до сих пор еще находится на зоне.

Конец 90-х гг. характерен распространением подобных акций на другие регионы России. В этом плане, безусловно, выделяется «краснодарское дело». В ответ на якобы раскрытый план опять-таки демонстрационного подрыва здания администрации Краснодарского края, объединились все силовые ведомства, были арестованы все подозреваемые и участники, и оказывалось немыслимое административное давление. Тогдашний губернатор края Кондратенко официально до суда заявил, что его хотели взорвать «на деньги сионистских центров», за адвокатом обвиняемых шла неприкрытая слежка, данные слежки оказывались в уголовном деле, и на их основании производились новые следственные действия.

Краснодарское дело стало показательным и по результативности так называемого «сотрудничества со следствием». Единственный человек из обвиняемых, который пошел на этот сговор Непшикуев, в результате понес самые тяжелые наказания и дольше всех содельников находился под стражей. Пример Непшикуева стал образцом того, что человек, идущий на признательные показания и сотрудничающий со следствием по подобным делам, лишается большинства возможностей защиты, становится «парией» в своей собственной среде, и превращается в марионетку в руках следственных органов. По окончании уголовного дела правоохранительным органам такой человек уже не интересен и они, соответственно, не озабочены его судьбой.

Дела, связанные с терроризмом, ознаменовались и беспрецедентными формами давления на адвокатов и обвиняемых. Помимо вышеназванной открытой слежки применялись доносы на адвокатов, включаемые в состав уголовного дела, открытый отказ допускать адвокатов до дела, заведение на адвокатов административных дел, и иные формы давления. Наиболее изощренным способом выведения адвокатов из дела явилось задержание адвоката и допрос его в качестве свидетеля по тому делу, где он имел договор на оказание защиты с потенциальным обвиняемым. Подзащитную (Щипцову-Романову дело НРА) задерживают уже после допроса адвоката (Маркелова С.Ю.), а адвокат не может исполнять свои функции, т.к. уже имеет статус свидетеля. Обжаловать практику насильственного «записывания в свидетели» адвокатов можно, но результат суда более чем прогнозируем. С учетом того, что круг адвокатов, работающих по делам, связанными по обвинению в терроризме, узок, то подобная практика становится очень эффективной.

Конец 90-х гг. ознаменован и феноменом псевдотерроризма. В отличие от бутафорских символических акций в данном случае придумывается террористическая активность для прикрытия иной преступной деятельности. В условиях, когда статус политзаключенного не является устоявшимся, нахождение в специзоляторе ФСБ (Лефортове), где содержатся все подозреваемые в терроризме, по условиям отличаются в лучшую сторону от иных изоляторов, ожидается помощь со стороны предполагаемой группы идеологической поддержки, то становится очень выгодно прикрывать преступную деятельность политическими лозунгами. Наиболее показательным для этого случая является  дело «РВС» (реввоенсовет) во главе с И. Губкиным. В середине 90-х они создали финансовую пирамиду под названием «МЖК», обещая всем участникам квартиру за минимальные финансовые вклады. Когда финансовая афера лопнула, то оказалось, что намного быть выгоднее преследуемым политзаключенным, чем обычным экономическим мошенником. В результате РВС минирует памятник Петру I в Москве, правда так и ничего и не взрывает, а объявляет памятник «условно взорванным». Вместо чисто уголовного обвинения во главе угла у участников дела РВС оказываются уже статьи, связанные с террористической деятельностью.

Начало 2000-х гг. возможно привело бы к вспышке второй волны леворадикального терроризма, и уже вряд ли бутафорского. Однако на это время пришлось обострение чеченского конфликта, и любой террористический или квази-террористический акт в общественном сознании прочно ассоциировался с активностью чеченских террористов. При этом в отличие от западной Европы никаких фактов взаимодействия национальных и леворадикальных террористических течений не было. Возможно, это произошло оттого, что чеченский и северокавказский  терроризм в идейном плане стал дрейфовать в сторону радикального исламизма. Соединение национально религиозных черт привело к фанатичности рядовых участников радикальных групп, несравнимо большей профессиональности технических действий, организованности, наличие подготовки, дисциплины и руководящего состава.

Причиной постоянной кадровой подпитки террористических групп на северном Кавказе явилась абсолютная коррумпированность местной власти, жестокость федеральных сил и социальная нищета, порождающая чувство безнадежности. Доминирующими мотивами стали суждения «лучше я погибну как герой, чем меня прирежут, как барана», «все равно для них мы все террористы», и «здесь нет никакой перспективы – только воевать». Для местного населения боевик стал неким символом человека, способного к сопротивлению, и к защите своей чести и своей земли от внешнего врага. Позднее к этим факторам добавился мотив веры, причем не обязательно подкрепляемый какими бы то ни было серьезными религиозными  догмами. Для большинства рядовых участников достаточно противопоставления – нечистые (кафир/мунафик) и чистые воины джихада. При этом коррумпированность власти, безграмотность духовенства и постоянное насилие со стороны официальных силовых структур только подкрепляет такое противопоставление.

В последние годы данная мотивация оказалась уже размытой, в связи с общей чеченизацией конфлита. Теперь степень озлобленности населения распространяется не только на федеральные силы, но и на боевиков и на чеченские формирования федерального подчинения. Фанатизм действий боевиков привел к противостоянию с ними части чеченского общества. В этом плане интересна оценка боевиков, данная самими чеченцами «люди со стеклянными глазами». Одновременно уменьшение возможности проведения чисто боевых операций предопределяет акцент деятельности боевиков именно на террористические акты.

На сегодняшний день степень террористической опасности в ряде республик Северного Кавказа выше, чем в Чечне. Это на первый взгляд парадоксальное утверждение объясняется тем, что в Чечне уже иссяк ресурс войны, количество мужского населения в трудоспособном возрасте сократилось катастрофически, повсеместно доминируют настроения «мы устали воевать», а социальная апатия, и желание «лишь бы выжить» доминирует в обществе. Не меньшее влияние оказывает и то, что критическая стадия насилия и разрухи в Чечне уже пройдена. Она присутствовала в начале 2000-х гг., и, несмотря на всю чрезвычайную степень насилия в обществе, социальная ситуация в Чечне сегодня выглядит более оптимистично. На этом фоне напряженность в других республиках Северного Кавказа, долго бывших в тени Чечни, находятся на грани ситуации, когда «нет другого выхода кроме насилия», что создает наиболее благоприятную почву для терроризма.

Практика карательного правосудия в Чечне, когда боевиком и террористом объявляют каждое лицо, попавшее в поле зрения правоохранительных органов, породило противоположный эффект. Многие, попавшие под общую «зачистку», начали позиционировать себя как идейные ваххабиты и национальные радикалы именно в тюрьме. Происходит психологическая ситуация, когда человек, реально страдая за какую-либо идеологию, невольно проникается к ней сочувствием и становится ее адептом. В последнее время этот мотив вынужденного ваххабизма активно распространился за территорию Чечни, где власти применяют репрессивные действия по отношению к исламистам (Нальчик, преследование представителей исламской партии «хезбут-тахрир»  в различных регионах и т.п.).

Ситуация с политзаключенными в Чечне имеет свои особенности, связанные с применением так называемой амнистии. Официально объявив амнистию, Российская власть вообще не предусмотрела механизмов ее реализации. В результате вопрос применения или не применения амнистии оказался целиком на рассмотрении Чеченской военной профедеральной администрации – «кадыровцев». Вошло в практику, что если бывший боевик переходит в «кадыровские» вооруженные формирования, то на него распространяется амнистия не зависимо от того, что он совершил, если отказывается – он официально объявляется бандитом, а не членом незаконного вооруженного формирования; амнистию к нему не применяют, и такое лицо приговаривается к длительным срокам лишения свободы. Наиболее показательным в этом плане является дело Мусиханова З.В., пришедшего в незаконное вооруженное формирование, поскольку как он объяснил «я и моя семья похоронили в один день 8 душ убитых. Их убили сидя в подвале, 8 убитых и 7 раненых. И таких случаев  сотни и тысячи в Чечне». Мусиханов пробыл в составе НВФ около 2 месяцев, ни в каких вооруженных столкновениях не участвовал, затем зарыл автомат и через некоторое время сдался. Однако при этом отказался вступать в ряды «кадыровцев». Очевидно, ввиду последнего обстоятельства он был объявлен бандитом и приговорен к 11 годам лишения свободы.  Верховный суд России, как и нижестоящие суды, вообще отказались рассматривать вопрос о применении амнистии, они даже не пожелали упомянуть требования о ее применении в своих решениях. Дело Мусиханова, пожалуй, единственное уголовное дело, где документально подтвержден факт отказа в применении амнистии, и оно является очень ярким примером особенностей появления вынужденных политзаключенных в Чеченской республике.

Интересно сравнить положение политзаключенных из Чечни с набирающими численность осужденными за националистическую деятельность в центральных областях России. При кажущейся несопоставимости феноменов, именно фактор чеченской угрозы постоянно подпитывает националистическое и скинхэдовское движения. Кардинальное отличие этой категории осужденных является то, что по факту их обвиняют в совершении не террористической, а погромной деятельности. Погромный характер праворадикального движения очень четко роднит его с такими же движениями в Европе. Интересно, что силы, выступающие с русско-националистических позиций, в практике своей деятельности полностью повторяют формат европейских праворадикалов.

Отличие уголовного праворадикального движения в России от европейской ситуации связан с той идейной средой, которая сложилась вокруг них. Пропагандируемый и навязываемый сейчас как официальная идеология в России патриотизм и державность, опускаясь на социальные низы, тут же приобретает характер национализма и агрессивной ксенофобии. Как ярким примером может выступать дело по убийству на расовой почве афганца Х. Хакрези, характерное тем, что за несколько дней до убийства его сын, наполовину афганец, житель рабочих окраин Москвы, придя домой, заявил, что он хочет стать скинхедом и русским националистом. Подобный случай, отражающий тенденцию взрывного характера роста националистического движения, связан также с отсутствием каких-либо идейных ценностей, противопоставляемых национализму. Положения интернационализма вообще сейчас не использует ни одна из значимых политических сил России, и интернационализм фактически считается табуированным понятием. Противостоя уголовному национализму, либералы оказались способны только на лозунг «мягкого» или посвященного патриотизма. В такой ситуации, очевидно, предположить рост преступлений на национальной почве, и очевидно, увеличение числа заключенных за деяния, совершенные по расовым и национальным мотивам.

Причиной взрывного роста числа дел, связанных с национализмом, безусловно, является то, что Российская власть всеми силами пытается перенести протестные настроения на национальную почву, опасаясь любых неподконтрольных социальных выступлений.

В подобной ситуации, как новый феномен, уже стали возникать уголовные дела по нападению нацистских группировок на антифашистских активистов. Самым ярким из них является убийство в Питере активиста леворадикального антифашистского движения Тимура Качаравы.

Понимая спорность вопроса об отнесении лиц, осужденных за подобные преступления к категории политзаключенных, резкое увеличение числа подобных дел нельзя не отнести к показателям роста политической агрессивности в обществе вообще, и последующей за этим общей политизации части заключенных в Российских зонах.

Радикализация настроений преимущественно в молодежной среде и применение правоохранительных мер, как карательных, очень четко проявляется по многочисленным делам, связанным с акциями активистов НБП. Настрой политизированной молодежи на прямое действие независимо от его идейного окраса вызывает ту же реакцию власти, что и поступки леворадикалов в 90-е гг. Демонстрационные акции являются поводом для более чем реальных репрессий, что увеличивает имидж НБП, как радикальной, наиболее действенной силы оппозиции. Одновременно появляется целая когорта молодых людей, имеющих тюремный опыт противостояния власти, и готовых воспринять любые идеи, лишь бы они были непримиримо оппозиционны существующим порядком.

То, что феномен НБП не является исключением, доказывает деятельность коммунистических радикалов из АКМ (авангард красной молодежи), воспринявших ту же практику акций прямого действия, и порождающих свою идейную романтику противостояния карательной системе.

К сожалению, приходится констатировать, что даже короткий обзор существующего положения политзаключенных в современной России, дает основание предполагать дальнейший рост этой категории заключенных. Такой вывод можно сделать из-за наличия причин радикализации политизированных общественных течений, выдавливания любой протестной активности из поля легальной политики, и утвердившегося понимания официальных политических процессов, как предопределенного властями, на которые невозможно повлиять исключительно законными методами. Маргинализация политической активности приводит к репрессивным действиям, порождающих политзаключенных, как отдельный социально правовой феномен.

Станислав Маркелов,