Александр Родионов драматург, сценарист фильмов «Сумасшедшая помощь», «Все умрут а я останусь».

Что я думаю про фашизм, неонацизм и их жизнь в наших краях.

Свою титульную задачу фашизм выполнить неспособен. Однажды на широком проспекте Красных Партизан ночью с окраины в центр шли мальчики и девочки-скинхеды, топали ботинками, скандировали нацистский марш. И вдруг топот расстроился, ряды зарябили, вместо марша они загомонили и дальше закричали: «Бий чарнего!». Дело было в Польше и это были польские неонацисты.

В темноте от них побежал по проспекту высокий негр, а они – за ним.

Тут я увидел, как это грустно и бесперспективно – неонацизм. Огромный сильный черный бежал красиво и легко, он словно сам был из воздуха, я ведь видел такое по телеканалу «Спорт» у дедушки в деревне – словно и не торопится, а все-таки мчится. И толпа злых маленьких человечков нашей расы не могла его догнать. Они-то торопились, но у них не только были тяжелые ботинки, а у негра белели кроссовки. Они были маленькие, недоевшие, обиженные генами крысятки, спешили, пыхтели и отстали в мгновение. Остановились и кто-то метнул вдогонку в негра бутылку. Недолетела, стукнула, негр бежал и исчез в темноте. Ребята встали кучкой, бурчали и больше не пели.

Мои бедные, обиженные эволюцией собратья-неонацисты. Ведь негры правда сильнее и лучше нас с вами. В этом нет проблемы, потому что с этим ничего не поделать.

В связи с этим приходится нам с вами переносить горе друг на друга, тут и начинаются проблемы.

Псевдоним «национал-социализм» взят в память о двух великих покойниках: нации и классовом обществе. Их больше нету, их осколочки прячутся по деревням и джунглям, по цехам и колхозам, но стоит индейцу приехать на вокзал, а рабочему выйти за проходную – мы все сливаемся в странную пирамиду власти. Как это устроено, я понять не могу, но я замечаю, что между рабочим и хозяином, евреем и русским нету разницы не только потому, что все люди братья, а еще и по какому-то новому вторичному признаку, мы устроили подобие общности, где все виноваты в угнетении друг друга, все друг друга угнетают и при этом никто не выигрывает. Тут и начинается ужас. Хочется счастья. И некоторым из нас хочется его. Получить свое и остаться в безопасности, потому что если ты будешь лоялен родине, то можешь нагибать своего ближнего. Научиться у «хача» быть зверем, сымитировать фокус «кто не с нами тот под нами», стать сильным и красивым. Вырваться из общего облика и получить свою визуальную уникальность – создать некую новую расу «белых негров».

Ребята в провинциальном городе стоят вечерами на площади – все вместе, как животные в джунглях у водопоя, не нападая друг на друга: четыре скинхеда, пятнадцать готов, три эмо, один хиппи. (Отличий в мировоззрении меньше, чем в костюме. Например,»хачей» не любят все. И еще: все нашли в себе смелость одеться стремно среди родных «ровных» районов).

Скинхед на этом водопое – тигр. Ему больше не стыдно драться. Он пошлет хиппи за сигаретами и если хиппи не найдет сигарет – то получит пиздюлей, хиппи получает пиздюлей, уходит с площади, и возвращается спустя долгое время – он где-то на улице смог найти для скинхеда сигарету и покорно принес ее. Если хиппи разозлится – он станет скинхедом, хоть он и хилый, щуплый, и на лицо явно грузин. Если затаит злобу на того скинхеда – пойдет к антифашистам и там научится драться, бить первым, играть в «кто не с нами – тот под нами». А отношение к национальному вопросу, государству, классам, религии – да и субкультурной идеологии – где-то на другом острове, сделанном из букв и мыслей.

Как земля объединит нас, когда мы умрем – так государство объединяет нас, когда мы живем. Политический выбор стал эстетическим поступком, а социально-политическое небезразличие – техникой, и поэтому равно интересны и внутренне родны друг другу Алексей Беляев и Анатолий Осмоловский, Всеволод Емелин и Алексей Герман, Эдуард Лимонов и Алексей Иванов… Где-то внизу под всеми – государство, которое в разной степени не любим, но на которое мы надеемся. И поддержанный государством неонацист, противозаконно расправляющийся с наглыми гастарбайтерами, дальше от этой земли, чем оппозиционный правозащитник, по закону пишущий кляузу в прокуратуру. Одна надежда – на душу, которая невидимо живет в своем мире отдельно от трупа в почве, и невидимо живет в своем мире, когда мы зарабатываем и тратим, звоним 02 и 03.

Я не верю в безопасность, потому что наше счастье в том, что каждый «настоящий, и действительно смерть придет» (цитата). Врагом человека может стать стол, об угол которого ударишься головой, говно, которое отравит тебя перитонитом, «вода может утопить, а может помочь плыть» (цитата).

Дарвинизм и религия не противоречат друг другу, потому что показывают важность смерти. Нужно умереть, чтобы попасть к Богу. Нужно умереть, чтобы работал естественный отбор. Но мы с кроманьонских времен привыкли к другой вере – сказочной формуле героя, который все победит, получит и не умрет, и эта врожденная человеческая странность рождает то, что называется фашизм. Фашизм – это мечта о спасении вопреки будущему, и фашисты всегда проиграют, потому что будущее перелистнет страницу твоей жизни, сколько бы ты ни убил людей в свое время.

Жалко, если все продолжится, как идет: «фашисты» научатся сажать «либералов» по 282-й статье. «Антифашисты» научатся убивать «бонов», а таджики – «скинхедов». Люди искусства научатся отвечать за слова и перестанут играть в национал-большевизм, гламурный фашизм, интернационализм, либерализм, и встретятся без иллюзий за столом «Стратегии-2020″. Погром и самосуд будут осознаны как крайние проявления демократии – а чем же они еще являются?

Это главная опасность неонацизма – стать флагманским ледоколом, за которым поплывут наши кораблики и научатся «быть зверями» нынешние и жертвы и безразличные.

Александр Родионов, драматург, сценарист «Сумасшедшая помощь», «Все умрут а я останусь»